Саймон Уильямс никогда не мечтал о славе супергероя. Его амбиции были куда прозаичнее: стать звездой Голливуда, чье имя горит на небосводе Бульвара Сансет. Вместо этого судьба, с присущим ей сарказмом, подарила ему набор суперсил и костюм, от которого слезились глаза даже у самого безвкусного кинопродюсера. Так началась его карьера Чудо-человека — возможно, самого неохотного и саркастичного «спасителя человечества» в истории.
Его жизнь превратилась в абсурдную пародию на блокбастер, который никто не согласился бы финансировать. Вместо съемок в фильмах о супергероях он вынужден был им быть, ежедневно сталкиваясь с бюрократией Щ.И.Т.а, которая была страшнее любого злодея. Отчеты о миссиях писались скучнее, чем худшие киносценарии, а пресс-конференции напоминали плохие ток-шоу, где вопросы о «тенденциях в дизайне плащей» звучали чаще, чем о спасенных жизнях.
Голливуд, которому он так стремился служить, встретил его ироничными аплодисментами. Продюсеры видели в нем не коллегу, а ходячий спецэффект, предлагая контракты на участие в реалити-шоу или рекламе энергетических напитков. «Чудо-Человек: Перезагрузка» — так один ушлый агент назвал питч-презентацию, пытаясь переупаковать его реальную жизнь в франшизу. Саймон ловил себя на мысли, что битвы с космическими тиранами были порой менее унизительны.
Даже его костюм, это яркое воплощение эстетики комиксов 70-х, стал метафорой всей ситуации. Он нелепо выделялся на фоне лаконичных образов современных коллег, словно немое напоминание о том, что он — анахронизм, застрявший не в том времени и не в той роли. Каждый раз надевая его, Саймон чувствовал себя актером, которого заставили играть в бесконечном и нелепом спектакле без права на выход из роли.
Но именно в этой гримасе судьбы и скрывалась горькая правда. Мир супергероев, с его пафосом и грандиозностью, оказался таким же показным и полным клише, как и голливудская фабрика грез. Только здесь «каскадеры» получали реальные удары, а сцены смерти не заканчивались командой «снято!». Саймон Уильямс, мечтавший о славе актера, стал живой сатирой на сам институт славы, вечным «вторым планом» в эпической саге, где он так и не получил главной роли — роли самого себя. Его истинный подвиг заключался не в полетах или силе, а в том, чтобы ежедневно сохранять здравый смысл в мире, где абсурд стал новой нормой.
