Грейс и Джексон устали от шума Нью-Йорка. Постоянный гул машин, сжатые графики встреч, жизнь в режиме нон-стоп — всё это их измотало. Они мечтали о тишине, о месте, где можно просто быть вместе, не оглядываясь на часы. Выбор пал на Монтану — её бескрайние леса и молчаливые горы казались идеальным убежищем. Они продали квартиру, упаковали немного вещей и отправились на запад, полные надежд.
Первые недели в деревянном доме у подножия склона были похожи на сон. Утро начиналось не со звонка будильника, а с пения птиц за окном. Они пили кофе на крыльце, наблюдая, как туман цепляется за вершины сосен. Джексон рубил дрова для камина, Грейс разбирала коробки с книгами. Вечера проводили в тишине, глядя на звёзды, которых в городе никогда не было видно. Казалось, они нашли именно то, что искали: совершенную гармонию вдали от всего мира.
Но постепенно что-то начало меняться. Идиллия требовала усилий — постоянной борьбы с суровой природой, изоляции, которая давила сильнее, чем ожидалось. Джексон стал ревностно оберегать их новый мир. Простой поход в ближайший городок за продуктами из необходимого превращался в событие, которое он стремился свести к минимуму. "Нам никто не нужен", — говорил он, и в его словах звучала не только нежность, но и тревожная убеждённость. Грейс сначала улыбалась, принимая это за заботу, но потом заметила, как он считает каждую банку в кладовой, как прислушивается к звукам на дороге.
Их страсть, когда-то лёгкая и радостная, стала интенсивнее, почти удушающей. Любовь превратилась в тщательно охраняемую территорию. Джексон хотел знать каждую её мысль, каждое воспоминание. Разговоры о прошлом, о друзьях, о работе в Нью-Йорке теперь заканчивались молчаливым напряжением. Он видел в любом упоминании прежней жизни угрозу их хрупкому раю. Грейс пыталась шутить, напоминать о том, что они всё ещё сами себе хозяева, но его серьёзность не ослабевала.
Одиночество, которое они так жаждали, обернулось зеркалом, отражавшим только друг друга, без возможности отвлечься или передохнуть. Горы, бывшие символом свободы, стали стенами. Тишина, которую они любили, теперь звенящая, давила на уши. Любовь и безумие переплелись так тесно, что стало невозможно отличить одно от другого. Нежное "я тебя люблю" звучало как приказ, а забота — как контроль. Их уединённый дом, построенный для счастья, постепенно наполнялся невысказанными страхами и тенью одержимости, растущей, как дикий плющ, оплетающий стены. Рай требовал абсолютной жертвы, и они оба, каждый по-своему, начали понимать, какую цену, возможно, придётся заплатить.
